— Дэви, — сказал он, сказал как мужчина мужчине, — я знаю, ты хорошо относишься к Софи. Ты героически дрался за нее, но есть еще одна вещь, которая может ей помочь. Сделаешь?
— Да, — ответил я, — что нужно сделать, мистер Уэндер?
— Только одно. Когда мы уедем, не иди домой сразу. Останься до утра. Сможешь? У нас тогда будет больше времени, чтобы добраться до безопасного места. Сделаешь это?
— Да, — ответил я твердо, и мы пожали друг другу руки.
Этот разговор придал мне силы, я почувствовал ответственность за Софи, как в тот день, когда она вывихнула ногу. После разговора мы вернулись в дом, и Софи протянула мне руку, в которой было что-то зажато.
— Это тебе, Дэвид, — сказала она, вкладывая мне что-то в руку. Это был локон каштановых волос, перевязанный желтой ленточкой. Я стоял и не мог оторвать от него глаз. Софи бросилась мне на шею и поцеловала неумело, но решительно. Потом отец поднял ее и посадил сверху на вьюк первой лошади. Миссис Уэндер нагнулась и тоже поцеловала меня.
— Прощай, дорогой Дэвид. — Она нежно коснулась пальцами моей раскрасневшейся щеки. — Мы никогда тебя не забудем, — сказала она, на глазах у нее блестели слезы.
Они тронулись в путь. Джон Уэндер вел лошадей и держал под руку жену, через плечо у него висело ружье. На краю леса они остановились и обернулись, чтобы помахать мне. Я ответил им тем же, и они поехали дальше. Последнее, что я увидел перед тем, как их поглотила тень деревьев, была поднятая в прощальном приветствии рука Софи.
Солнце уже поднялось высоко, и все люди давно вышли в поле, когда я добрался домой. Во дворе никого не было, но у столба рядом с дверью стоял привязанный пони инспектора, из чего я заключил, что отец тоже дома. Я надеялся, что выждал достаточно времени. Ночь я провел плохо. Сначала я был настроен очень храбро, но с наступлением темноты моя решимость ослабела. Я никогда не ночевал вне стен собственного дома. Там все было привычно, а в опустевшем жилище Уэндеров отовсюду раздавались странные звуки. Я сумел найти свечи и зажег их, потом запалил огонь в очаге и подложил в него побольше дров. Стало чуть веселее, но не намного. И в доме, и вокруг него продолжали раздаваться какие-то шумы. Довольно долго я сидел на табурете, прислонившись спиной к стене, чтобы никто не подобрался ко мне незаметно. Несколько раз мужество едва не покидало меня. Я безумно хотел убежать. Конечно, приятнее было бы думать, что меня удерживало мое обещание и мысли о безопасности Софи, но я хорошо помню, какая непроглядная темнота стояла за окном, там, где черная ночь рождала непонятные звуки и движения.
В ночи таились предчувствия ужасов, но в действительности ничего не случалось: звуки крадущихся шагов не обрывались ничьим появлением, постукивание и шарканье ничему не предшествовали. Они были необъяснимы, но, к счастью, явно ни к чему потустороннему не имели отношения, так что в конце концов, несмотря ни на что, глаза мои начали слипаться, и скоро меня стало качать на табурете. Собравшись с духом, я осмелился слезть с него и осторожно перебраться на постель напротив. Я забрался к самой стенке, прижался к ней спиной и почувствовал облегчение. Какое-то время я лежал, разглядывая свечи и неясные тени от них в углах комнаты, и размышлял, что буду делать, когда они погаснут, как вдруг в окно засветило солнце.
В доме Уэндеров я нашел немного хлеба и поел, но к тому времени, как я добрался до дома, снова проголодался. Сначала я намеревался незаметно пробраться в свою комнату. У меня была слабая надежда, что мое отсутствие прошло незамеченным и мне удастся притвориться, что я всего-навсего проспал. Но удача мне изменила. Мэри увидела меня из окна и громко позвала:
— Немедленно иди сюда. Тебя все ждут. Где ты был? — и, не дожидаясь ответа, добавила: — Отец бушует. Лучше пойди к нему, чтобы не было хуже.
Отец сидел с инспектором в нашей парадной комнате, которой мы обычно не пользовались. Я, по-видимому, пришел в критический момент. Инспектор выглядел как всегда, зато отец был грозен.
— Иди сюда! — рявкнул он, как только я показался в дверях.
Я неохотно приблизился.
— Где ты был? Тебя не было всю ночь! Где ты был? — требовательно вопрошал отец.
Я молчал. Он выпаливал вопрос за вопросом и, так как я не отвечал ни на один, свирепел на глазах.
— Отвечай! Запирательство не поможет. Кто эта девчонка, это Богохульство, с которым ты был вчера? — кричал отец.
Я продолжал молчать. Глаза его сверкали от ярости. Таким я его еще никогда не видел и от страха был чуть жив. Тогда вмешался инспектор. Тихим голосом он произнес:
— Дэвид, ты же знаешь, что сокрытие Богохульства очень и очень серьезная вещь. Людей за это сажают в тюрьму. Долг каждого заявить мне о любом Нарушении, даже если нет полной уверенности в нем, чтобы я мог разобраться. В данном случае нет даже сомнений, разве что молодой Эрвин ошибся. Он говорит, что у этой девочки шесть пальцев на ноге. Это правда?
— Нет, — ответил я.
— Он лжет, — сказал отец.
— Я вижу, — спокойно и рассудительно продолжал инспектор. — Что ж, если это неправда, то не имеет никакого значения, если мы узнаем, кто она. Ведь так?
Я ничего не ответил. Так казалось вернее. Мы смотрели друг на друга.
— Ты с этим согласен? Если это ложь, то… — Он намеревался убеждать меня дальше, но отец оборвал его:
— Я сам справлюсь. Мальчишка лжет, — и, обращаясь ко мне, добавил: — Иди в свою комнату.
Я заколебался. Слишком хорошо я знал, что за этим последует, но, кроме того, я знал, что, раз отец в таком настроении, я получу свое независимо от того, скажу им правду или нет. Сжав зубы, я повернулся к выходу. Отец шел следом, по пути он взял со стола хлыст.
— Это мой хлыст, — вежливо сказал инспектор.
Отец как будто не слышал pro. Инспектор встал.
— Я сказал, это мой хлыст, — повторил он суровым голосом.
Отец остановился и резко бросил хлыст обратно на стол.
Зло посмотрев на инспектора, он повернулся и пошел за мной.
Я не знаю, где была в это время моя мать. Может быть, она боялась отца, но утешить и помазать мне спину пришла Мэри. Она плакала, помогая мне лечь на постель, потом покормила меня с ложечки бульоном. При ней я старался держаться, но когда она ушла, заплакал навзрыд — не от боли в исполосованной спине, а от презрения к себе, унижения и горечи. В отчаянии я сжимал в руке желтую ленточку и локон каштановых волос:
— Я ничего не мог поделать, Софи! Я ничего не мог поделать!
6
Вечером, когда я немного успокоился, то понял, что со мной пытается говорить Розалинда. Другие тоже озабоченно интересовались, в чем дело. Я рассказал им о Софи. Теперь это не было секретом. Я почувствовал, что они неприятно поражены, и пытался объяснить им, что Отклонение, по крайней мере маленькое Отклонение, не делает человека чудовищем, как нам говорили. Оно никак не сказывается на человеке, во всяком случае, на Софи оно не отразилось.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
